Всё о Франции и её экономике

Сперва о рус­ских. Разве не говорил гений нашей культуры Федор Михайло­вич Достоевский о невиданном в других странах высшем типе русского человека, подобного которому «нет в целом мире». Он «хранит в себе» «всемирное боление за всех». «В нем будущее России и всего человечества, недаром русский народ есть народ-богоносец».

Теперь — о французах, которых, по мнению ряда авторов, можно считать «вершиной человеческого развития». Вспомним о словах Робеспьера — француз — «образец для всех наций», «украшение Вселенной».

Конечно, любовь к своему народу, стране естественна, и не в ней угроза. Опасность заключается в противопоставлении «своего» и «чужого», что может привести к национализму, его крайней форме — шовинизму.

Говоря о духовной близости двух народов, которой принад­лежит будущее, нельзя забывать об опасности национальной замкнутости, тех элементов шовинизма, которые разделяют на­роды, противопоставляют их друг другу.

Это тем более важно, что в ходе длительных исторических связей под влиянием различных интересов и во Франции, и в России накопились разные представления об особенностях на­циональных характеров.

Достаточно напомнить, что как во Франции, так и в России и в прошлом, и в настоящем были не только франкофилы и русофилы, но и франкофобы и русофобы.

Если, к примеру, Карамзин, не одобрявший французскую революцию, продолжал восхищаться просветителями, особенно Вольтером и Руссо. Отмечая контрасты Парижа, «оскорбитель­ное слияние богатства с нищетой», все же считал, что Франция — «прекраснейшее на свете государство, прекраснейшее по свое­му климату, своим произведениям, своим жителям, своим ис­кусствам и художествам».

А Фонвизин, автор «Бригадира» и «Недоросля», хорошо знавший российский помещичий быт простаковых и скотини-ных, утверждал, тем не менее, «на скотном дворе нашего доброго помещика чистоты больше, нежели пред самыми двор­цами французских королей».

В письмах из Франции Фонвизин, с одной стороны восхи­щается природой («Господь возлюбил, видно, здешнюю землю: никогда небеса здесь мрачны не бывают»,— пишет он из Мон-пелье в 1777 г.), а с другой, высказывает резкие критические замечания в адрес французов. Он заявляет, например, о том, что «деньги суть первое божество здешней земли». По его мне­нию «мыслят здесь мало, да и некогда, потому что говорят много и очень скоро». Правда, вступая в противоречие с самим собой, тут же добавляет: «Если что во Франции нашел я в цве­тущем состоянии, то, конечно, их фабрики и мануфактуры. Нет в свете нации, которая б имела такой изобретательный ум, как французы в художествах и ремеслах, до вкуса касающих­ся»104.

Для Пушкина величайшими писателями были французы Монтень, Расин, Мольер и, особенно, Вольтер, «поэт в поэтах первый», Л.Н.Толстой боготворил Руссо, любимейшим писате­лем своим считал Блеза Паскаля105. За год до своей кончины он говорил своим близким: «Мне французы симпатичны — и язык, и литература, и люди самые».

А отношение к Франции и французам Ф.М.Достоевского было гораздо более сложным и противоречивым. С одной сто­роны, в дневнике писателя в 1876 г. мы читаем: «Кстати, поче­му Франция все еще продолжает стоять на первом плане в Ев­ропе. Бесспорно потому, что страна эта есть страна всегдашне­го первого шага, первой пробы и первого почина идей»106.

С другой стороны, он многое отрицал во французской ис­тории и культуре. Он называл «коммунизм» французским уче­нием, которое чуждо русскому духу, ненавидел католицизм, презирал буржуазию. Иногда у него можно найти и следующие слова: «Французы такой народ, от которого тошнит. Деньги у него все, идеала никакого». И тут же добавлял: «В Европе вот уже скоро сто лет все начинается с Франции и, кажется, долго еще будет так продолжаться».

Для Н.В.Гоголя во Франции, в Париже «все политика». «А я всегда,— пишет он,— бежал политики. Не дело поэта втираться в мировой рынок. Как молчаливый монах живет он в мире, не принадлежа к нему, и его чистая непорочная душа умеет толь­ко беседовать с богом»107.

Объясняя различные позиции деятелей культуры по отно­шению к Франции, Илья Эренбург писал во «Французских тет­радях»: «К Франции тяготели писатели, любившие социальное начало, справедливость, точность, яркость красочных воспри­ятий, договоренность, и наоборот, те, кого прельщали поэзия недоговоренности, музыка, романтика, если не мистика, воз­мущались ограниченностью, сухостью, рассудочностью фран­цузов»108.

Различия подходов часто отражали противоречия общих идеологических взглядов. Кстати, такие различия существовали и в самой Франции. Андре Моруа как-то заметил: «Если попы­таться понять Францию, анализируя и логически рассуждая, она не поддается объяснению. Потому, что ей свойственны ре­лигиозность и антиклерикализм, религиозность и цинизм, ре­волюционность и консерватизм, трудолюбие и мятежность, ми­литаризм и пацифизм, демократизм и аристократизм, респуб­ликанство и монархизм, анархизм и дисциплинированность, серьезность и легкомыслие, бедность и богатство, уверенность и безнадежность»109.

Но такое разнообразие и раздвоенность присущи во многом и русскому национальному характеру. Об этом немало написа­но и сказано во Франции. Мы уже говорили о первой книге о России, изданной во Франции в начале XVII в. Противоречи­вый образ России и русских с той поры стал довольно частым явлением во Франции. Если Вольтер писал Шувалову в апреле 1758 г.: «На земле нет примера иной нации, которая достигла бы таких успехов во всех областях в столь короткий срок». То Руссо, наоборот, заявлял: «Русские никогда не будут народом истинно цивилизованным, потому что их цивилизовали слиш­ком рано»110.